urb_a | Такой край загадили (Reply)

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью(С)

Глубина сибирских урн

Самогон из дерьма, танец орла, дантов ад и замерзание запахов: Алексей Тарасов — о неочевидных символах Сибири

6 ноября 2021 Алексей Тарасов, Обозреватель

8 ноября — День Сибири. Здесь — необязательные заметки по ходу жизни в ней. То, что не фиксируешь специально, просто видишь, не думая, что запоминаешь навсегда. То, о чем в газетах писать не принято или некогда.

На фоне остальной планеты, Северного полушария особенно, Сибирь долго позиционировалась огромным спасительным оксюмороном — изобилием всего редкого: нетронутых ландшафтов и пейзажей. Зверя, рыбы, птицы, всего, что люди назвали дарами природы. Покоя и воли наконец, столь нами искомых, притом что это был и остается каторжный край. Ныне точно изобильными остаются лишь природные пожары летом, разливы рек весной и осенью, снегопады зимой.

И снега распределены неравномерно. Есть местности в Алтае-Саянской горной стране, где лиственницы в ущельях и межгорных котловинах заносит по верхушки — на снегоходе подъезжай, нагибайся, развешивай на них звезды.

А когда летишь над Байкалом самолетом местных линий, низко — смотри знаменитые кольца и круги, вдруг образующиеся на льду, гигантские и нет: идеальная геометрия.

Широкой полосой по всей Ангаре от Иркутска до устья, до Енисея — самые большие свалки отходов лесопиления в мире, китайские стены щепы, горбыля, опилок, макаронника высотой с пятиэтажки, опилки гниют и тлеют десятилетиями, земля под ними горит и тлеет, трактора и машины проваливаются в выгоревшие в земле пустоты, полости и каверны и тоже где-то там глубоко тихо гниют и горят.

Лиссабон (местное имя Лесосибирска) — на Енисее, рядом с его стрелкой с Ангарой: десятки километров опилок, дымов, плотного смога, штабелей гниющего отборного сосняка. На заборе реклама магазина «Мебель Малайзии».

Вахтовый поселок Еруда. Здесь золото. Дантов ад, его география: гигантская воронка глубиной в километр, самосвалы (каждый по $3 млн, в каждом по 220 тонн породы) с колесами в полтора человеческих роста ползут по полкам амфитеатра. Китайские электроэкскаваторы несколько лет назад зачерпывали по 20 тонн руды за раз, новые модели — по 100.

В лесу финские и американские валочные и разделочные комбайны. До 7–8 тысяч деревьев в день снимают и тут же распиливают.

Как устанавливаются ледовые переправы, моторы у лесовозов не глушатся до весны: всегда в пути, останавливаются только под заправкой, заменой масла и погрузкой-разгрузкой. Впрочем, иногда с корейским погрузчиком случаются чудеса: «Леха не хочет, а Витек не может». Здесь тоже вахтовики, но нанимаются и местные (даже старообрядцы), и дисциплина слабей: в Еруде даже в курилку организованно трусцой, и голоса меняются, когда про начальство и работу заговаривают, а тут, несмотря на штраф в 20 тысяч за пьянку, порой народ срывается. Что не успеют вывезти из накошенного — весной сожгут. Или оставят гнить.

Обычно вывозят треть от заготовленного, не больше. Остальное покроет страховка. Здоровый лес вырубают прямо на берегу Енисея (в водоохранной зоне) — под видом пораженного шелкопрядом. Староверы готовятся сниматься и уходить снова — подальше от настигшей их в очередной раз цивилизации.

И в Хакасию, и в Туву скатываешься с перевала и — накрывает. Другими красками, запахами, ландшафтами. Иной жизнью. В Туве плавающее начало учебного года: «нам Путин разрешил». Потому что — уборочная. На исходе лета и в начале осени поспевает дикорастущая конопля. Селения пустеют, семьями выходят в поле.

«Тувинку» (так называют местную траву) считают второй по качеству после чуйской анаши. На трассе пост, но курьеры с грузом «дикоросов» высаживаются из машин, обходят его стороной и вновь садятся в авто через несколько верст.

Всякий раз, бывая здесь, узнаю про новые уловки — заклинивший багажник, удостоверения депутатов, погранвойск. Одно не меняется — распоясавшийся грузовичок с металлоломом. Он ездит туда-сюда вроде с одним и тем же ломом уже черт знает сколько лет.

Молодые тувинки во множестве работают в сетевых магазинах Красноярска. На бейджах и в кассовых чеках у них красивые, но сложные для тех, кто не привык, имена и фамилии. А отчества у всех Петровны да Ивановны (их часто по отчествам и кричат администраторы). Нет, отцы у них не русские, но рождены еще в СССР и до исхода славян из Тувы. А потом пошло «возвращение к корням». Однако девушки здесь теперь. Не в Туве. И не только студентки.

У них, кстати, это один из талантов. Роман Юрков, старообрядец, живущий в истоках Енисея — его охотничий участок последний на Кызыл-Хеме (точнее, первый), выше никого, граница с Монголией — говорил мне: «Да, ничего хорошего — в Кызыле на рынке, куда я шляпу последний раз заезжал купить, до сих пор кастеты с широким лезвием между пальцами продают, но я вот что скажу. Я к русским в их лавки уже не хожу. Только к тувинцам. Они шустро обслуживают, все на бегу, никаких очередей, носят товар — не одно, так другое: лишь бы купил.

Или вот гаишники (у Романа УАЗ). Русский как начнет… С тувинцами как-то лучше получается, человечнее».

... Ни одного полустанка, деревни в 90-е не пропустили, ни одного поселка, все малые города и окраины крупных — все, что по Транссибу и автодорогам — залили пороховыми напитками. Из гидролизного спирта. Зачистили, обнулили, войной бы не получилось так гладко. Вагонами, тысячами тонн шли сюда (по бумагам — из Беслана) средства для мытья стекол «Максимка» и для принятия ванн «Трояр», дезинфицирующие и тонизирующие жидкости. Здесь, впрочем, и своих древесных напитков хватало — производного от тех гор опилок из Прибайкалья и Канска.

Разговаривал как-то с одним из тех, кто возил по деревням эту убийственную анестезию. Говорит, а что раньше они пили напитки благородней? До этого, особенно с антиалкогольной реформы, пили самогон из говна. До чего нищая была деревня — больше не из чего было гнать. А что? Запах только. До конца не уходит. Ну так первую опрокидывай, зажав нос. Потом нормально, привыкаешь. «А больше пить было нечё».

Поскольку «Любовь и голуби» написал сибиряк Гуркин и про Сибирь, Меньшов поначалу и хотел снимать под Иркутском. Поехал с Гуркиным выбирать натуру. И, как тот потом вспоминал, «у Меньшова глаза на лоб лезли. Он поражался увиденной разрухе и говорил: «Если мы здесь будем снимать, люди не поверят, что так можно жить. Это словно 1914 год!». Правда, когда удалялись от железной дроги вглубь тайги, встречали симпатичные деревни. Все же решили снимать в Карелии.

Кстати, в 90-е землю все-таки обрабатывали, картошку сажали. Огороды, хоть и плохенькие, поддерживали. А потом вновь стало зарастать. То ли пенсии начали давать регулярно. То ли мужики перемерли от технаря. То ли выжившие сели на проходящие поезда и поехали на вахту.

...