urb_a | Россия как цивилизация. Русский язык. (Reply)

Виктор Живов:
То, что делает Петр в плане языка, он создает, он сам об этом пишет, гражданское наречие. То есть, наречие, противопоставленное традиционному книжному церковнославянскому языку. Оно должно отличаться от традиционного книжного языка, который (старый книжный язык) при Петре начинает восприниматься как клерикальный. Тогда и появляется наименование церковнославянский, никто до этого не говорил о славянском языке как о языке церковном, поскольку он язык всей культуры, другого книжного языка нет. Поскольку этот язык должен отличаться от традиционного книжного языка, он должен черпать из каких-то других источников. Это та проблема, которая решается, скажем, филологами Академии наук и их кругом, это очень немного людей. И они постоянно сталкиваются с скудостью возможностей этого гражданского наречия. Они не могут не пользоваться средствами традиционного книжного языка. И это продолжается, трудно сказать, до какого момента, до второй половины 30-х годов, до начала 40-х годов 18-го века. Тогда, видимо, русские филологи, такие, как Тредиаковский и Ломоносов, осознают, что это какой-то путь не тот, прежде всего, не европейский. Европейские культуры этого времени стремятся к национальному языку, который выполняет все функции: на этом языке проповедуют, на этом языке пишут религиозные трактаты, на этом языке пишут ученые сочинения, на этом же языке пишется беллетристика, на этом же языке пишутся письма, ведется разговор и так далее, и так далее. А тут оказывается есть специальный гражданский язык, а для духовных дел у нас есть другой, старый книжный язык, который выделен как специальный церковный. Это неправильно. И тогда в общем-то гениальным образом - начинает Тредиаковский, подхватывает Ломоносов - а у нас один язык, как Тредиаковский пишет, природный, он соединяет все. Он соединяет и старокнижное начало, и начало, которое раньше определялось как гражданское. И тогда, поскольку оказываются слитыми эти два источника, вдруг вместо той бедности языка, на которую жаловались в конце 20-х начале 30-х годов 18-го века, вдруг появляется поразительное богатство, и Тредиаковский и Ломоносов пишут уже о том, как русский язык отличается от всех прочих европейских, новых европейских языков, своим удивительным изобилием, и как он противостоит в этом отношении новым европейским языкам и схож лишь с классическими языками - с греческим и латынью. Эта перемена воззрения на язык совершается буквально в полтора десятилетия.
Анатолий Стреляный:
Сама мысль или догадка о существовании национального характера, о том, что народы отличаются друг от друга подобно личностям, родилась в Европе в 18-м веке и почти сразу пришла в Россию. Это совпало с рождением нового литературного языка.

Ирина Левонтина:
Вот, скажем, в русском языке есть слово "родной", причем, интересно, - не там, где говорится о родном языке или о родном городе, а "родной" как любовное обращение. Ведь вообще, что такое любовное обращение? В разных языках они устроены довольно однообразно, их обычно бывает три типа по смыслу. Либо они непосредственно называют то чувство, с которым человек обращается к другому человеку, такие слова как "любовь моя", скажем, это в самых разных языках есть. Либо они выражают идею ценности и уникальности другого человека, это такие слова как "сокровище". У Лескова - "изумруд ты мой яхонтовый". И, наконец, третий тип, самая большая группа - "милая, хорошая", туда же относятся всякие "зайки" и "киски". Человек называет любимого человека любым словом, которое называет что-то хорошее и приятное. Слово "родной" выбивается из этой классификации. Что такое "родной" по отношению к любимому человеку? Идея такая: я к тебе так хорошо отношусь, как будто ты мой кровный родственник. На другие языки эту идею перевести весьма трудно. Из всех любовных обращений, оно, пожалуй, наименее эротично. Вот вся эта идея родства, она не связана с эротикой, а в тоже время при этом наиболее интимна. Наличие такого любовного обращения тесно связано со спецификой русского языка. Вообще с идеей, которая для него чрезвычайно характерна, что родственные отношения - это эталон хорошего отношения к другому человеку. Родным можно стать, родным можно назвать человека, который не является кровным родственником.
Виктор Живов:
Карамзинисты не отказываются от неполногласных слов, у них есть и "град", и "глава", и "мраз" и так далее."Из топи блат...", - пишет Пушкин. То, что они делают, они легализуют в употреблении в большей степени, чем это делали их предшественники, полногласные слова, то есть, "город", "ворота", "мороз" и так далее. Это образует большой спектр языкового употребления, и весь этот спектр Пушкин пускает в дело. Он перестает противопоставлять, а говорит - вот и хорошо, вот и это возьму, это употреблю для этого, а вот это для этого. Это и есть то поразительное богатство, гибкость, возможность выбора выразительных возможностей, которые присущи русскому языку со времен Пушкина. Поскольку это видно даже на так называемых синонимических рядах. У нас много синонимов в результате этих процессов, в результате того, что мы совместили вот это наследство книжного языка с наследием языка разговорного, с заимствованиями и так далее, у нас большой спектр синонимических возможностей, у нас масса выборов, и нужно было научить литературную публику этим пользоваться. Это и сделал Пушкин.

Анатолий Стреляный:
В 1825-м году Пушкин пишет из деревни письмо другу, князю Вяземскому, рифмуя славянизмы и русизмы: "В глуши, измучась жизнью постной, изнемогая животом, я не парю, сижу орлом и болен праздностью поносной". На церковнославянском языке "живот" означает жизнь, "поносный" - значит позорный, то есть Пушкин жалуется на деревенскую скуку и стыдное безделье. По-русски же рассказывает о болезни живота, заставляющей его не парить, но "сидеть орлом", то есть справлять нужду.

Полностью http://archive.svoboda.org/programs/RYTT/2000/RYTT.121000.asp

Ведущий Анатолий Стреляный Автор
В передаче участвуют:
Виктор Живов, доктор исторических наук, Институт русского языка РАН
Ирина Левонтина, кандидат филологических наук, Институт русского языка РАН