urb_a | К вопросу о национализме и с чем его едят (Reply)

Почему д’Артаньян не чувствовал себя французом и никто не слушал Макиавелли; когда появляется «государство народа» и где находится колыбель национализма

Михаил СОКОЛОВ,
кандидат социологических наук, доцент Европейского университета в Санкт-Петербурге. В сферу научных интересов входит микросоциологическая теория, национализм и националистические движения

«Национализм» в том смысле, в каком это слово используют в социальных науках, не является синонимом ксенофобии. В обыденной речи мы чаще всего называем национализмом любую неприязнь к этническим «другим».

1

В академическом словоупотреблении термин «национализм», однако, означает нечто иное. Он не имеет какого-то оценочного компонента. Он скорее близок к понятию «патриотизм» в русском языке. Но если за патриотизмом есть длинный шлейф позитивных коннотаций, то за национализмом нет и этого. Национализм — сугубо безоценочный научный термин, который используется для того, чтобы описать идентификацию с нацией, с множеством людей, которые принадлежат к одному сообществу судьбы, объединенному прежде всего культурой.

Главное открытие теорий национализма 1970–1980-х годов заключалось в том, что национализм — сравнительно новая форма коллективной идентичности. Большинство национализмов утверждают, что нация, которую они репрезентируют, существует испокон веков. Однако погрузившись немного глубже в прошлое, мы обнаруживаем, что на некоторой дистанции невозможно найти людей, которые всерьез идентифицировали бы себя, например, с французами, с англичанами или с русскими. Наше историческое сознание в значительной степени сформировано национализмами, и нам по умолчанию кажется, например, что д’Артаньян должен был чувствовать себя французом. В реальности, однако, это было бы маловероятно. В эпоху Людовика XIII большинство подданных французского короля просто не понимали языка, на котором говорили в Париже. Дюма явно преуменьшал языковые сложности, с которыми должен был сталкиваться д’Артаньян, вероятно, говоривший с чудовищным южным акцентом.

Гасконцы, приезжавшие в Париж при ранних Бурбонах, представляли собой головорезов из горных регионов, которых брали на службу, поскольку они были плохо интегрированы в парижское общество, соответственно, ни с кем не могли сговориться, и были постоянно голодными, злыми и готовыми на любую грязную работу. Предполагать у гасконцев того времени какую-то идентичность с жителями Пикардии, бретонцами или лотарингцами, поскольку сегодня каждый из этих регионов заселен людьми, считающими себя «французами», нельзя. У подавляющего большинства из них никакой идеи «французскости» не было. Это не значит, что они не чувствовали себя принадлежащими к какой-то группе, выходящей за пределы семьи, но группы эти были другими. Они могли ощущать обязательства перед королем, перед его семейством и перед своим традиционным сеньором, но не перед страной. Самой общей идентичностью для них была религиозная. Сегодня мы считаем французские религиозные войны XVI века братоубийственными, поскольку те, кого мы с позиций нашего дня идентифицируем с французами, — убивали в них других французов. Но для людей того времени куда более братоубийственными были войны, в которых католики убивали католиков.

3

Считается, что национализм развивается в полный рост в XVIII веке, когда люди обнаруживают, что важнее в политическом смысле быть французом или русским, чем кем-либо иным. Некоторые предполагают, что в Англии его присутствие можно обнаружить раньше, уже в XV веке, но на континенте еще несколько столетий о таких вещах задумываются только отдельные мечтатели. Макиавелли призывал города-государства объединиться и воевать против иноземцев за Италию, но никто его не слушал. Гарибальди явился только через триста с лишним лет. Но однажды для людей становится важным не то, что они благородные — как оппозиция неблагородным; не то, что они католики — в противовес протестантам; не то, что они служат одному сеньору, а не другому, а то, что они принадлежат к какому-то национальному сообществу, объединенному культурой — языком, гражданской мифологией, представлениями о прошлом.

Большие массы носителей одной и той же культуры — если не брать высшие слои, которые могли нанимать частных учителей из общеевропейского культурного центра, — появляются вслед за развитием единых систем массового образования. Без них, учитывая состояние систем коммуникаций, очень сложно привить людям какую-то культурную общность на большой территории. В этом смысле не границы культуры определяют, где пройдут границы данной системы образования, а границы системы образования определяют, докуда распространится данная культура.

Сами идеи национальной идентичности гласят, что она вызывается к жизни социальной и культурной общностью, но в действительности культурная и социальная близость поддерживается политической структурой. Однородная национальная культура — продукт долгой эволюции образовательных и различных иных организационных структур, которые интегрированы в современное государство. Но почему современные государства в отличие от более ранних политических образований с какого-то момента начинают прилагать усилия к поддержанию культурной общности на своей территории? Одна из самых влиятельных на сегодняшний день точек зрения утверждает, что решающую роль в этом процессе сыграло развитие военного дела.

4

С распространением огнестрельного оружия массовые армии вытесняют небольшие отряды потомственных профессионалов. Вначале это армии наемников, но наемники ненадежны, дороги, и в какой-то момент их становится недостаточно. Тогда возникает идея призыва. Фридрих Великий внедряет в Пруссии первую систему всеобщего начального образования, для того чтобы каждый солдат в его армии понимал команду капрала и желательно не понимал команду капрала в армии потенциального противника — даже взятый в плен, он не мог быть поставлен на службу врагу.

Фридрих преследовал, однако, и более амбициозную цель — привить солдатам некоторую степень лояльности своему государству, так, чтобы они и не захотели служить противнику. Это было свежей мыслью для его времени: в эпоху Семилетней войны в Европе по умолчанию предполагалось, что набранным из крестьян или городских низов солдатам абсолютно все равно, под каким знаменем их убьют.

Фридрих II стал одним из первых, кто на государственном уровне пытается построить политику, которая бы приучала людей ассоциировать себя с государством как с основным объектом их лояльности.

Эта политика постепенно достигает успеха, но для элит успех имеет свою цену. Государство в качестве компенсации за свои новые запросы — в большинстве европейских стран крестьян в армию до эпохи национализма никто принудительно не призывал — объявляет себя государством народа. Королевство государством народа не является, поскольку королевство — это политическая система, которая дана Господом монарху или определенному семейству монархов в управление. У короля, вообще говоря, нет ответственности перед своими подданными. Представление о том, что король действует от имени и по воле народа, что любая политическая власть исходит в конечном счете от народа, — это очень новая идея. Она приходит тогда же, когда возникает национальная идентичность, и отчасти, как говорят теоретики вроде Чарльза Тилли (американский социолог и историк. — Прим. ред.), вновь в ответ на чисто военные необходимости. Если вам нужна массовая армия, солдаты которой вам лояльны, вы не можете создать ее, просто запугивая их, они должны верить, что они сражаются за свою страну, а вы просто являетесь ее (и их) представителем.

Главная антитеза для национализма в нашем нынешнем обыденном понимании — это либерализм. Сегодня мы думаем о националистах скорее как о крайне правых и недемократах, хотя в XIX веке националистические движения были обычно республиканскими и боровшимися с традиционными космополитическими монархиями вроде Габсбургов, лишенными национального духа.

5

Теория, указывающая на преобразование европейских армий как на основную объяснительную переменную, — лишь одна из нескольких. Другая, признавая примерно ту же хронологию, указывает на совершенно иную территорию как на колыбель национализма. Есть большая дискуссия о том — появляется ли впервые национализм в Европе или в Новом Свете.

Один из главных теоретиков национализма, Бенедикт Андерсон, утверждает, что первый национализм — это американский национализм в его гражданско-политических, а не культурных формах. Первые государства, которые объявляют себя государствами народа, возникают в Латинской Америке и в североамериканских колониях, которые потом станут Соединенными Штатами. Они первыми экспериментируют с универсальным политическим гражданством. Они первыми объявляют, что в какой-то из только что освободившихся от испанской монархии колоний равные права и обязанности распространяются на всех, кто проживает на ее территории, включая индейцев, потомков африканских рабов и потомков колонизаторов. У этого сообщества нет общего прошлого, традиций и культуры — только общее будущее.

И только потом национальная идентичность проникает в Европу, где принимает знакомые нам культурные формы. В Европе это сообщество может быть построено не только на чистом политическом договоре, но и на эксплуатации оставшегося культурного наследия. Впрочем, и в Новом Свете вскоре возобладают европейские идеологические формы, и новые нации начнут определять себя через отсылки к культуре и истории, иногда совершенно фантастической.

6

Написано много книг о том, как на самом деле появляются такие вещи, как, например, национальный фольклор, который возникает параллельно стандартному национальному языку. Так, когда братья Гримм отправляются по германским городам и весям собирать сказки, они ищут истоки германского духа. Неизвестно, какое количество сказок они при этом действительно собирают, а какое — пишут самостоятельно. Известно, что из песен Калевалы — традиционный финский эпос и одна из составляющих финской идентичности — Леннрот переписал или даже сам написал, по крайней мере, три четверти.

Интеллектуалы вообще играют в истории национализма одну из основных, если не основную роль, поскольку они — во многих отношениях наиболее заинтересованная в торжестве национальной культуры сторона. Философ и антрополог Эрнест Геллнер пишет о национализме как о культурном протекционизме, который обеспечивает поддержку локального производителя в конкуренции с иностранным. Чем больше политически защищенных национальных культур, тем больше ниш, в которых интеллектуалы из данной страны являются монополистами.

7

Интеллектуалы, однако, не только производят национализмы, но и бросают им вызов.

Теории национализма отчасти стали признаком упадка самого национализма. Они возникли, когда у национальных идентичностей появились сильные конкуренты. Первым главным соперником национализма были классовые идентичности и марксистская идеология. Марксизм говорит, что национальная лояльность — это ложное сознание, которое внедряет буржуазия, чтобы отвлекать рабочий класс от борьбы за всеобщее счастье. Полевение западного академического мира в ходе 60-х было одним из факторов того, что националистическое восприятие истории потеряло часть своей интуитивной убедительности. Другим фактором была глобализация, превращающая дискретные нации в иллюзорные сущности. Они настолько пропадают из нашей жизни, что соотносить себя с ними как с основным объектом лояльности становится чрезвычайно сложно.

В нашем мире национальные различия, которые возникали раньше в контексте существовавших тогда политических структур, становятся все менее реальными и все менее совпадающими с интересами новых политических агентов. Мы видим их размывания, по крайней мере, уже в Европе, и весьма возможно, что и в этом отношении Европа снова послужит моделью для остального мира.

postnauka.ru/faq/4234