Клоака и язык

Филолог Гасан Гусейнов о ненависти и свободе в современной России

Одним из самых заметных преподавателей Свободного университета, созданного специалистами, покинувшими Высшую школу экономики, стал российский филолог и историк культуры Гасан Гусейнов. Резонанс в медиа произвело прошлогоднее заявление Гусейнова об «убогости» и «клоачности» языка, который используется в официальных российских медиа. Сам филолог получил после этих слов массу угроз и оскорблений в свой адрес.

Кдоачный изыг

Спецкор «Новой» поговорил с Гусейновым о том, как с помощью «убогой» лексики госпропагандистов в стране подогревается атмосфера ненависти, о планах властей затеять языковую реформу, а также об образовании, в котором личные рекомендации важнее университетских «корочек».

Реформа держиморд

— Недавно правительство анонсировало новую реформу русского языка и даже создало специальную комиссию. Как вам кажется, зачем?

— Это многослойный вопрос. В кризисные эпохи [у власти] всегда чешутся руки провести какую-то реформу, потому что прежних ресурсов (а язык все-таки воспринимается как очень важный ресурс) просто не хватает для того, чтобы освоить действительность, которая нас окружает.

Понимаю людей на разных уровнях государственной власти, которые чувствуют, что тот язык, которым они пользуются, не очень подходит для их целей. Другое дело, что все могло быть иначе. Кто-то что-то сказал, а другие начальники увидели в этом возможность распилить бюджет, и вот они пустились во все тяжкие. В принципе, ни в какой реформе язык сам по себе не нуждается, нужно просто грамотно писать и говорить по-русски, избегать языка ненависти, языка диктата, вести диалог с обществом, и тогда все образуется.

— Назовите одну вещь, которую действительно сейчас нужно изменить в русском языке. Если нужно, конечно.

— Я, откровенно говоря, совсем таких не знаю. В подтексте вопроса вы исходите из того, что вообще языком можно управлять, что вот кто-то примет решение — и все сразу изменится.

Лет 30 или 40 назад один писатель предложил ввести новый знак препинания — восклицательная запятая.

Тогда люди как-то посмеялись над этим, и никакой восклицательной запятой не существует. Но теоретически мы можем себе представить, что какой-то безумец на посту, какой-нибудь министр, скажет: «Вот восклицательная запятая — была прекрасная идея, давайте-ка мы ее проведем», — и введут эту восклицательную запятую. Но будут ли ею пользоваться, этой запятой? Не знаю.

— На сайте шуточных новостей информагентства «Панорама» вышла новость о том, что Мишустин попросил возглавить комиссию вас.

— Я видел. (Смеется.)

— Кроме шуток: если бы вас под каким-то соусом позвали работать в этой комиссии, вы бы пошли?

— Я ни при каких обстоятельствах не могу себе представить такого варианта. Но если бы мне предложили это сделать, я бы не пошел по очень простой причине: это будет восприниматься некоторыми как вызов этнокультурного содержания. Есть те, кто скажет: «Как это так, какой-то там непонятно кто по происхождению будет нашим русским языком тут распоряжаться и еще нас учить будет, как нам правильно говорить?!»

Это был один из основных мотивов, когда в прошлом году разыгрался скандал вокруг так называемого клоачного языка наших массмедиа и властей.

Тогда была главная претензия ко мне: как ты смеешь, когда в твоих жилах не течет не только русская, но и никакая славянская кровь, рассуждать о нашем языке?!

Вот давай, тебя ждут ишаки на Кавказе, к этим ишакам возвращайся и, так сказать, возлюби их.

Я бы просто, честно говоря, испугался похожей реакции и от этой высокой чести отказался.

Разнообразие ненависти

— Раз уж вы сами заговорили: русский язык по-прежнему клоачный и убогий? За год ничего не поменялось?

— Русский язык не клоачный совсем, русский язык — это огромный-огромный мир, который больше нашего с вами индивидуального сознания, это огромный словарь, это огромное количество выдающихся, потрясающих памятников литературы.

Ясно, что я говорил только о языке, вернее сказать, о речевых навыках всяких Соловьевых, Киселевых, Шейниных, Скабеевых — людей, которые через средства массовой информации распространяют, сеют ненависть и в общем, конечно, наносят психический урон носителям русского языка. Вот это я сказал, да, и этот язык, конечно, является клоачным. Клоачным в том смысле, что он заставляет людей приникнуть к низменному либо содержанию, либо способу высказывания, стилю. Мы с вами видели за последние несколько месяцев десятки, сотни подтверждений вот такой вот клоачности.

— Клоачность при этом, насколько я понимаю, равна примитивности? Или, наоборот, в таком языке могут быть вполне себе велеречивые обороты?

— Совершенно верно, клоачность очень разнообразна. Основной смысл понятия в том, что это попытка использовать вместо свежей питьевой воды, наоборот, всякие отстои, стоки давно уже превратившегося в нечистоты словесного материала.

Я приведу только один пример. Когда вы используете в разговоре о какой-то соседней стране всякие бранные высказывания — фашисты, нацисты, каратели, — вы включаете этот клоачный регистр. Из прошлого берутся слова, которые за десятилетия превратились в бранные, и приклеиваются как ярлыки к какому-то новому явлению, которое еще не изучено. И вот это один пример клоачности.

Другой пример клоачности — когда вы своего собеседника заведомо ставите в положение защищающегося, когда вы начинаете на него кричать.

Это как раз все эти наши так называемые ток-шоу политические. Там стоит просто какой-то визг, крик, человеку не дают говорить, его перебивают. Это клоачность на уровне стилистики: вы своим тоном заставляете человека оправдываться.

Третий пример клоачности — когда вы апеллируете к тому, что ваш собеседник, принадлежащий с вами к одной, например, конфессии, принуждается к тому, чтобы в силу этой общей принадлежности все остальные рассматривались как враждебные. «Мы с вами свои, мы же понимаем, что "эти американцы", они и не могут хотеть ничего другого для нас, кроме плохого, это наши враги». Вот логика разделения мира на своих и чужих — она клоачная абсолютно.

— Я даже хотел задать вопрос, кто, по-вашему, главный транслятор языка ненависти в массы в России. Но мне кажется, образ вы описали достаточно точно: громкий человек, который бьет себя в грудь и, наверное, часто носит френчи.

— На самом деле это же не один человек, это определенный стиль поведения, который транслируется повсеместно. В 1990-е годы таким человеком был Жириновский — таким показательным борцом, который всегда высказывался вызывающе, на грани фола. С 1999 года главным определителем характера политического языка в России стал президент Путин с его фирменным «мочить в сортире» и вообще двадцатилетним страхом перед настоящим диалогом с политическими оппонентами. А потом за ним уже пошла большая бригада медийных персонажей-ретрансляторов. Некоторых я называл телевизионными крикунами.

То есть это люди, которые очень горячо каждый раз выступают, накручивают свою мнимую искренность и пробуждают в своих слушателях и зрителях ненависть к неким врагам, которых они тут же вам и предлагают, но к диалогу с оппонентами без манипуляций и угроз эти люди неспособны.

— Но они же при этом все равно разные. Соловьев — это брызжущая слюна, кулаки, крики, очень серьезный, свирепый взгляд. А Киселев — это, наоборот, какая-то такая демонстративная змеиная мудрость. Что из этого эффективнее прямо сейчас как усилитель ненависти?

— Этот вопрос надо исследовать, я не знаю, что именно эффективнее. Думаю, что эффективен как раз этот микс, эта смесь. Когда вы переключаете каналы, вы видите, что один немножко более агрессивный, а другой как бы более размышляющий. И все это вместе создает впечатление разнообразия, но это разнообразие ненависти.

— Существует идеалистическое убеждение в том, что язык ненависти, если мы говорим о телевизионных сообщениях, перестал быть эффективным, что холодильник, говорят, победил телевизор. Вы согласны с тем, что пропаганда стала во многом бессмысленной из-за того, что люди перестали в нее верить?

— Я с этим не согласен. То, что сейчас происходит, как раз интересно, показательно и глубоко трагично: иллюзии, эти продукты медийной пропаганды, для многих по-прежнему более значимы, чем их собственная повседневность. Я не люблю медицинскую метафорику, но некоторый разрыв сознания, некоторая социальная шизофрения чувствуется. Человек не может связать какие-то две простые вещи, которые элементарно было бы соединить в голове, но ему кажется, что они не связаны между собой никак. Поэтому многие люди отдельно друг от друга воспринимают политическую трескотню и собственные трудности.

Учитывая распространенность теорий заговора, многие говорят: «Да, вот у нас, конечно, пропаганда такая не очень удачная, но ведь в том, что мы так живем, не пропаганда виновата, а виноваты враги, а врагам надо противостоять». При этом деяния собственного руководства, как и их всенародная поддержка, просто забываются, как будто ничего и не было.

Это — результат двух десятилетий манипуляций общественным сознанием.