![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
rusmskii.livejournal.com posting in ![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}
urb_aСперва может показаться, что украинствующие одерживают верх. Но, в конце концов, получается обоснование культурной близости малорусов, белорусов и великорусов.
Пара отрывков из работы Дмитриева М. Киево-Могилянская академия и этницизация исторической памяти восточных славян (Иннокентий Гизель и Феодосий Софонович) // Киiвська Академiя. Вып. 2-3. Киев, Киево-Могилянская академия, 2006. С. 14-31.
«Все сказанное (в контексте того, что нам сегодня известно о протонациональных дискурсах в допетровской Руси) еще раз свидетельствует о поразительной неразвитости этнонациональных представлений в традиционной восточнославянской культуре. Это резко отличает русскую культуру от современных ей западных христианских культур. И хотя такого рода «аномалии» древнерусского и старомосковского самосознания часто отмечаются, в том числе в работах последнего времени, они остаются необъясненными и систематически не изучаются, и поэтому пока приходится ограничиваться постановкой неожиданных, но легитимных вопросов. Что такое «русскость» в охарактеризованных выше дискурсах? Можно ли быть уверенными, что они подразумевают существование русского народа как этнической или этнонациональной общности? Как соотнесены «русское» и православное в этих представлениях? Искать ответы трудно прежде всего потому, что почти невозможно подойти к нашему предмету, отрешившись от современных представлений об этносах/народах/нациях, которые предполагают, что в культуре всех обществ непременно присутствует некая «этническая» или «национальная», или «этнона-циональная», или «протонациональная» субстанция, «реальная» или «воображаемая». А если допустить, что существовали постплеменные культуры, самосознанию которых такие дискурсы были органически чужды? Не была ли такой культурой древнерусская и русско-московская?
Источники киевского и московского периода русской истории позволяют допустить, что такая гипотеза имеет право на существование. В этом отношении Московская Русь была очень непохожа на современный ей Запад, Центральную Европу, Польшу и «Литовскую Русь». Разные формы выражения, причины и культурные послед¬ствия этой асимметрии еще предстоит изучить и объяснить. Пока же можно лишь предположить, что главным фактором формирования
названной асимметрии была конфессиональная специфика византийско-православных традиций, и эта гипотеза проверяется в упомянутом выше проекте «Confessiones et nationes»40.
Что же касается украинско-белорусских земель XIV—XVII вв., то здесь ситуация была иной, чем в Московской Руси — но лишь на столько, насколько элиты усвоили язык и этнические представле¬ния западнохристианской культуры. Я подразумеваю тот прекрасно известный факт, что верхи украинско-белорусского православного общества могли говорить о себе, как о narodzie ruskim, natio или gens Ruthenicaи т. п. Но, с другой стороны, становясь католиками в XV— XVI вв. (вплоть до Брестской унии), православные жители Литовской и Польской Руси никогда, как кажется, не сохраняли представлений о себе как о «русских» в смысле принадлежности к natio Ruthenica, которая была бы именно католической «нацией» (natio). Понятие «русин-католик» до эпохи укоренения унии было, видимо, невозмож¬ным, принадлежность к католическому сообществу предполагала не¬пременно принадлежность и к «польской/литовской нации». Иными словами, быть православным русином и членом «польской политической нации» было возможно, но вот быть одновременно русином и католиком было невозможно. В сознании тех, кто не участвовал в «польской/литовской политической нации», вопрос вообще не вста¬вал, конфессия как бы заменяла «этничность», и переход в унию или католицизм означал превращение в «поляка»41. Как ни странно, но кажется, что в памяти и представлениях большинства православного населения украинско-белорусской части Речи Посполитой ни польскость, ни «русскость» не были «этничностью». Эти концепты были обозначением принадлежности к местной конфессиональной общ¬ности, то есть фактически конфессионимами, а не этнонимами42. ;j
Но и в XVII в. в «высокой» культуре украинско-белорусских зе¬мель, и во второй половине XVII в. в Московской Руси все встает на свои места43. Решающую роль в этом сыграла, видимо, Киево-Могилянская академия, сформировав и закрепив новую для России модель этноисторической памяти. Это можно увидеть на примере «Синопсиса» и других исторических сочинений, вышедших из той же среды, что и произведение Иннокентия Гизеля.
Для Гизеля, как и для всех историографов западной формации, ис¬тория человечества складывается из истории народов. Поэтому книга естественным образом открывается главкой «О начале древняго славенского народа», в которой повествуется о разделении земли между
сыновьями Ноя и о расширении Афетова «племени»44. Тема «праро¬дителя» и передачи «породы» от поколения к поколению становится лейтмотивом первых частей Синопсиса»:
А сей Афет есть прародитель и отец всех, наипаче в Европе обитающих народов»45 и они размнождились от Ноя не только на севере и западе, но и «по восточным разширися. И тако оттуду ведати известно подобает, яко Славеноросский Христианский народ имат начало свойственного родства 5i своего от Афета Ноева сына, и честию благонарочитыя породы своея, от него же, яко от отца, на своя чада изшедшею, от род в род, аки неким венцем присноцветущия славы украшением, величается46.
Далее следует очень характерное для западного опыта прослав¬ление неких особых качеств и добродетелей описываемого народа: «...Тоиже народ (или племя Афетово) разширившися на странах по¬лунощных, восточных, полуденных и западных, прочих всех силою, мужеством, и храбростию превзыде, страшен, и славен всему свету бысть», и поэтому, как свидетельствуют летописцы, стал называться славянским, производя свое имя от славы («славянами, или славными зватися начата»)47. Славяне, «в храбрости и мужестве своем» воевали против кесарей, и всегда побеждали, и «во всякой свободе живяху». Они помогали Александру Македонскому в создании его державы, он дал им грамоту об их вольностях и подтвердил их права на землю, и Август кесарь не дерзал вступить с ними в борьбу, так что власть славян доходила и до Рима, и «Одонацер, князь славенороссийский» тринадцать лет держал самый Рим под своим контролем.
Совершивши свои замечательные подвиги, славяне взяли разные имена и, наряду с другими народами, расселились по разным терри¬ториям Европы. С этого момента русский/российский народ становит¬ся главным объектом повествования Гизеля. Соответственно, очеред¬ной раздел «Синопсиса» назван «О народе русском, или свойственее российском, и о наречии, или названии его»48. Автору принципиально важна этническая принадлежность русских и их, так сказать, этническая генетика:
Русские или паче Российские народы тыижде суть Славяне. Единаго бо естества, отца своего Афета, и тогожде языка. Ибо яко Славяне от славных делес своих искони Славенское имя себе приобретоша, тако по времени от россеяния по многим странам племени, своего, Россеяны, а потом Россы прозвашася49.
.
(…)
Обратившись к «Хронике» Феодосия Софоновича, мы обнаружив ваем в ней ту же логику построения представлений о «Руси» и «рус¬ском», что и у Гизеля, и оба автора в этом отношении очень не по¬хожи ни на авторов и компиляторов древнерусских летописей, ни на создателей исторических сочинений Московской Руси. Софонович с самого начала, в «предословии» к «Хронике», заяв¬ляет о своих вполне модерных этнических и патриотических пред-ставлениях:
В Руси я уродившися в вере православной, за слушную речь почиталем, абым ведал сам и иншим руским сыном сказал, отколь Русь почалася и як панство Руское, за початку ставши, до сего часу идет. Кождому бовем потребная есть речь о своей отчизне знати и иншим пытаючим сказати, бо своего роду не знаючих людей за глупых почитают65.
Объясняя в первой главе происхождение славян и Руси, он, следуя почерпнутым в польской историографической традиции представле¬ниям, повторяет то же, что мы находим у Гизеля:
Руский народ от Ияфета, сына Ноева, ведет свое поколение и от его сына Мосоха, от которого первей мосохами албо мосхами называлися, бо по потопе, гды розделил Господь Бог языки во столпотворении, розышлися по всем свете сынов Ноевых потомки Симовы, особно Хамовы, особно сели Иафетовы потомки.
Из-за расширения своей территории они стали называться росси¬янами: «Для того потом россиянами и земля их Россия от широкого их по свету розсияния назвалися»66. Благодаря боевитости россиян «Руское государство» доходило до Рима, и «Одонарец, княз руский, Рыму добыл и держал его тринатцать лет»67. Не слишком вниматель¬но относясь к многочисленным противоречиям в своем собственном повествовании, Софонович рассказывает, как русские пригласили на княжение варягов, «от тых князей назвалися рус, бо того краю вара-ги, з которого сих князей взято, русь называлися»68. Для нас важно, что, по словам Софоновича, «был то народ битный и рыцеркий, з народу готского и цембрийского, с которых литва и ятвежи пошли»69.
В целом протонациоанальные представления Софоновича и Гизеля вполне соответствуют западноевропейской и польской «норме», и в этом смысле они весьма тривиальны. Но тогда, когда нас интересует перестройка не-тривиальных протонациональных дискурсов Киев¬ской, Литовской и Московской Руси, происходившая в XVII в., именно тривиальность высказываний Гизеля и Софоновича оказыва¬ется исторически релевантной. Она позволяет увидеть, как «норма¬лизовались» протонациональные представления в культуре России. И происходит эта «нормализация» во многом благодаря ученым и выпускникам Киево-Могилянской академии. Иннокентий Гизель и Феодосии Софонович — двое из многих идеологов (или «религиозных виртуозов», по терминологии Макса Вебера), обеспечивших трансформацию этноисторической памяти высших слоев населения как Великой, так и Малой России. Самое подходящее слово для обозначения этого процесса — этницизация. Тезис о том, что ученость Киево-Могилянской академии очень поспособствовала этницизации исторической памяти восточных славян, и составляет главный вывод моей статьи».
Полностью http://krotov.info/history/17/2/dmitriev.htm или в каком ином месте. Расшифровки примечаний не помещаю для краткости.
Пара отрывков из работы Дмитриева М. Киево-Могилянская академия и этницизация исторической памяти восточных славян (Иннокентий Гизель и Феодосий Софонович) // Киiвська Академiя. Вып. 2-3. Киев, Киево-Могилянская академия, 2006. С. 14-31.
«Все сказанное (в контексте того, что нам сегодня известно о протонациональных дискурсах в допетровской Руси) еще раз свидетельствует о поразительной неразвитости этнонациональных представлений в традиционной восточнославянской культуре. Это резко отличает русскую культуру от современных ей западных христианских культур. И хотя такого рода «аномалии» древнерусского и старомосковского самосознания часто отмечаются, в том числе в работах последнего времени, они остаются необъясненными и систематически не изучаются, и поэтому пока приходится ограничиваться постановкой неожиданных, но легитимных вопросов. Что такое «русскость» в охарактеризованных выше дискурсах? Можно ли быть уверенными, что они подразумевают существование русского народа как этнической или этнонациональной общности? Как соотнесены «русское» и православное в этих представлениях? Искать ответы трудно прежде всего потому, что почти невозможно подойти к нашему предмету, отрешившись от современных представлений об этносах/народах/нациях, которые предполагают, что в культуре всех обществ непременно присутствует некая «этническая» или «национальная», или «этнона-циональная», или «протонациональная» субстанция, «реальная» или «воображаемая». А если допустить, что существовали постплеменные культуры, самосознанию которых такие дискурсы были органически чужды? Не была ли такой культурой древнерусская и русско-московская?
Источники киевского и московского периода русской истории позволяют допустить, что такая гипотеза имеет право на существование. В этом отношении Московская Русь была очень непохожа на современный ей Запад, Центральную Европу, Польшу и «Литовскую Русь». Разные формы выражения, причины и культурные послед¬ствия этой асимметрии еще предстоит изучить и объяснить. Пока же можно лишь предположить, что главным фактором формирования
названной асимметрии была конфессиональная специфика византийско-православных традиций, и эта гипотеза проверяется в упомянутом выше проекте «Confessiones et nationes»40.
Что же касается украинско-белорусских земель XIV—XVII вв., то здесь ситуация была иной, чем в Московской Руси — но лишь на столько, насколько элиты усвоили язык и этнические представле¬ния западнохристианской культуры. Я подразумеваю тот прекрасно известный факт, что верхи украинско-белорусского православного общества могли говорить о себе, как о narodzie ruskim, natio или gens Ruthenicaи т. п. Но, с другой стороны, становясь католиками в XV— XVI вв. (вплоть до Брестской унии), православные жители Литовской и Польской Руси никогда, как кажется, не сохраняли представлений о себе как о «русских» в смысле принадлежности к natio Ruthenica, которая была бы именно католической «нацией» (natio). Понятие «русин-католик» до эпохи укоренения унии было, видимо, невозмож¬ным, принадлежность к католическому сообществу предполагала не¬пременно принадлежность и к «польской/литовской нации». Иными словами, быть православным русином и членом «польской политической нации» было возможно, но вот быть одновременно русином и католиком было невозможно. В сознании тех, кто не участвовал в «польской/литовской политической нации», вопрос вообще не вста¬вал, конфессия как бы заменяла «этничность», и переход в унию или католицизм означал превращение в «поляка»41. Как ни странно, но кажется, что в памяти и представлениях большинства православного населения украинско-белорусской части Речи Посполитой ни польскость, ни «русскость» не были «этничностью». Эти концепты были обозначением принадлежности к местной конфессиональной общ¬ности, то есть фактически конфессионимами, а не этнонимами42. ;j
Но и в XVII в. в «высокой» культуре украинско-белорусских зе¬мель, и во второй половине XVII в. в Московской Руси все встает на свои места43. Решающую роль в этом сыграла, видимо, Киево-Могилянская академия, сформировав и закрепив новую для России модель этноисторической памяти. Это можно увидеть на примере «Синопсиса» и других исторических сочинений, вышедших из той же среды, что и произведение Иннокентия Гизеля.
Для Гизеля, как и для всех историографов западной формации, ис¬тория человечества складывается из истории народов. Поэтому книга естественным образом открывается главкой «О начале древняго славенского народа», в которой повествуется о разделении земли между
сыновьями Ноя и о расширении Афетова «племени»44. Тема «праро¬дителя» и передачи «породы» от поколения к поколению становится лейтмотивом первых частей Синопсиса»:
А сей Афет есть прародитель и отец всех, наипаче в Европе обитающих народов»45 и они размнождились от Ноя не только на севере и западе, но и «по восточным разширися. И тако оттуду ведати известно подобает, яко Славеноросский Христианский народ имат начало свойственного родства 5i своего от Афета Ноева сына, и честию благонарочитыя породы своея, от него же, яко от отца, на своя чада изшедшею, от род в род, аки неким венцем присноцветущия славы украшением, величается46.
Далее следует очень характерное для западного опыта прослав¬ление неких особых качеств и добродетелей описываемого народа: «...Тоиже народ (или племя Афетово) разширившися на странах по¬лунощных, восточных, полуденных и западных, прочих всех силою, мужеством, и храбростию превзыде, страшен, и славен всему свету бысть», и поэтому, как свидетельствуют летописцы, стал называться славянским, производя свое имя от славы («славянами, или славными зватися начата»)47. Славяне, «в храбрости и мужестве своем» воевали против кесарей, и всегда побеждали, и «во всякой свободе живяху». Они помогали Александру Македонскому в создании его державы, он дал им грамоту об их вольностях и подтвердил их права на землю, и Август кесарь не дерзал вступить с ними в борьбу, так что власть славян доходила и до Рима, и «Одонацер, князь славенороссийский» тринадцать лет держал самый Рим под своим контролем.
Совершивши свои замечательные подвиги, славяне взяли разные имена и, наряду с другими народами, расселились по разным терри¬ториям Европы. С этого момента русский/российский народ становит¬ся главным объектом повествования Гизеля. Соответственно, очеред¬ной раздел «Синопсиса» назван «О народе русском, или свойственее российском, и о наречии, или названии его»48. Автору принципиально важна этническая принадлежность русских и их, так сказать, этническая генетика:
Русские или паче Российские народы тыижде суть Славяне. Единаго бо естества, отца своего Афета, и тогожде языка. Ибо яко Славяне от славных делес своих искони Славенское имя себе приобретоша, тако по времени от россеяния по многим странам племени, своего, Россеяны, а потом Россы прозвашася49.
.
(…)
Обратившись к «Хронике» Феодосия Софоновича, мы обнаружив ваем в ней ту же логику построения представлений о «Руси» и «рус¬ском», что и у Гизеля, и оба автора в этом отношении очень не по¬хожи ни на авторов и компиляторов древнерусских летописей, ни на создателей исторических сочинений Московской Руси. Софонович с самого начала, в «предословии» к «Хронике», заяв¬ляет о своих вполне модерных этнических и патриотических пред-ставлениях:
В Руси я уродившися в вере православной, за слушную речь почиталем, абым ведал сам и иншим руским сыном сказал, отколь Русь почалася и як панство Руское, за початку ставши, до сего часу идет. Кождому бовем потребная есть речь о своей отчизне знати и иншим пытаючим сказати, бо своего роду не знаючих людей за глупых почитают65.
Объясняя в первой главе происхождение славян и Руси, он, следуя почерпнутым в польской историографической традиции представле¬ниям, повторяет то же, что мы находим у Гизеля:
Руский народ от Ияфета, сына Ноева, ведет свое поколение и от его сына Мосоха, от которого первей мосохами албо мосхами называлися, бо по потопе, гды розделил Господь Бог языки во столпотворении, розышлися по всем свете сынов Ноевых потомки Симовы, особно Хамовы, особно сели Иафетовы потомки.
Из-за расширения своей территории они стали называться росси¬янами: «Для того потом россиянами и земля их Россия от широкого их по свету розсияния назвалися»66. Благодаря боевитости россиян «Руское государство» доходило до Рима, и «Одонарец, княз руский, Рыму добыл и держал его тринатцать лет»67. Не слишком вниматель¬но относясь к многочисленным противоречиям в своем собственном повествовании, Софонович рассказывает, как русские пригласили на княжение варягов, «от тых князей назвалися рус, бо того краю вара-ги, з которого сих князей взято, русь называлися»68. Для нас важно, что, по словам Софоновича, «был то народ битный и рыцеркий, з народу готского и цембрийского, с которых литва и ятвежи пошли»69.
В целом протонациоанальные представления Софоновича и Гизеля вполне соответствуют западноевропейской и польской «норме», и в этом смысле они весьма тривиальны. Но тогда, когда нас интересует перестройка не-тривиальных протонациональных дискурсов Киев¬ской, Литовской и Московской Руси, происходившая в XVII в., именно тривиальность высказываний Гизеля и Софоновича оказыва¬ется исторически релевантной. Она позволяет увидеть, как «норма¬лизовались» протонациональные представления в культуре России. И происходит эта «нормализация» во многом благодаря ученым и выпускникам Киево-Могилянской академии. Иннокентий Гизель и Феодосии Софонович — двое из многих идеологов (или «религиозных виртуозов», по терминологии Макса Вебера), обеспечивших трансформацию этноисторической памяти высших слоев населения как Великой, так и Малой России. Самое подходящее слово для обозначения этого процесса — этницизация. Тезис о том, что ученость Киево-Могилянской академии очень поспособствовала этницизации исторической памяти восточных славян, и составляет главный вывод моей статьи».
Полностью http://krotov.info/history/17/2/dmitriev.htm или в каком ином месте. Расшифровки примечаний не помещаю для краткости.
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}