urb_a | Сколько слов осталось в русском языке?

mysliwiec.livejournal.com posting in

1. Сколько слов в русском языке?

Состояние русского языка по итогам ХХ века вызывает тревогу. Кажется, что наряду с депопуляцией страны происходит делексикация ее языка, обеднение словарного запаса. Это бросается в глаза особенно по контрасту с динамичным развитием русского языка в XIX веке и взрывной динамикой ряда европейских и азиатских языков в ХХ веке. В XIX веке русское языковое пространство быстро наполнялось, словарь Даля лопается от обилия слов, правда, и тогда уже обращенных скорей в прошлое, чем в будущее, — к старинным промыслам, ремеслам, вещам домотканого быта, к бытию человека в природе и сельском хозяйстве. Но также и нравственные, умственные явления представлены обильно: корней немного, но сколько производных, на один корень “добр” — около 200 слов! Густо разрослось, пышно, кажется, еще один век быстрого развития — и уплотнится население этой равнины, и станет весело от разнообразия лиц, голосов, смыслов.

Однако в ХХ веке пошел язык на убыль, вдвое-втрое, если не больше, поредела его крона, обломались ветви, и от многих корней остались черные пни, на которых еле держатся несколько веточек. Самое тревожное — что исконно русские корни в ХХ веке замедлили и даже прекратили рост, и многие ветви оказались вырубленными. У Даля в корневом гнезде -люб- приводятся около 150 слов, от “любиться” до “любощедрый”, от “любушка” до “любодейство” (сюда еще не входят приставочные образования). В четырехтомном Академическом словаре 1982 года — 41 слово.
Даже если учесть, что Академический словарь более нормативен по отбору слов, не может не настораживать, что корень “люб” за сто лет вообще не дал прироста: ни одного нового ветвления на этом словесном древе, быстро теряющем свою пышную крону. То же самое и с гнездом -добр-: из 200 слов осталось 56. Или вот корень “леп”, от которого дошли до нас слова: лепить, лепиться, лепка, лепнина, лепной, лепешка. Других бесприставочных слов, начинающихся с этого корня, в современных словарях нет. А у Даля: лепленье, леп, лепкий, лепковатый, лепкость, лепитель, лепщик, лепила, лепнуться, лепня, лепок, лепком, лепма, лепушка, лепа, лепеха, лепешица, лепеш, лепешник, лепешечник, лепешный, лепешечный, лепешковый, лепешковатый, лепёщатый, лепешить. Было у корня двадцать шесть веточек, осталось семь.

Во всех словарях русского языка советской эпохи, изданных на протяжении 70 лет, в общей сложности приводятся около 125 тысяч слов. [1] Это очень мало для развитого языка, с великим литературным прошлым и, надо надеяться, большим будущим. Для сравнения: в Словаре В. Даля — 200 тыс. слов. В современном английском — примерно 750 тысяч слов: в третьем издании Вебстеровского (1961) — 450 тыс., в полном Оксфордском (1992) — 500 тыс., причем более половины слов в этих словарях не совпадают. [2] В современном немецком языке, по разным подсчетам, от 185 до 300 тысяч слов.

Когда я спрашиваю своих филологически наблюдательных друзей, какими словами за последние годы обогатился русский язык, они начинают сыпать англицизмами. Нет, пожалуйста, с русскими корнями, — уточняю вопрос. Оживление быстро затухает, и с трудом из памяти извлекаются “озвучить”, “отморозок”, “беспредел”, “разборка”, “наезжать”, “париться” (“напрягаться”) и несколько других столь же неновых и в основном низкородных (блатных) слов, выскочивших из грязи в князи; список не меняется годами.
Между тем за пять лет нового века английский язык обогатился тысячами новых слов (а значит, и реалий, понятий, идей), созданных на его собственной корневой основе. Приведу несколько примеров, относящихся только к такой узкой области современной англо-американской культуры, как литературная деятельность: backstory (фактическая, документальная основа художественного вымысла); banalysis (банализ, банальный анализ); blog (блог, персональный сетевой дневник или форум); belligerati (писатели — сторонники войны и империализма); carnography (описание насилия); bibliotherapy (библиотерапия); fanfic (произведения, создаваемые на тему определенного фильма или телешоу его поклонниками); faxlore, xeroxlore (современный городской фольклор, распространяемый по факсу или на ксероксе); fictomercial (произведение, в которое писатель за плату вставляет наименования фирмы и ее продуктов); glurge (сентиментальная история, распространяемая по электронной почте); Internetese (сетеяз, язык сетевого общения)...

Если английский язык в течение ХХ века в несколько раз увеличил свой лексический запас, то русский язык скорее потерпел убытки и в настоящее время насчитывает, по самым щедрым оценкам, не более 150 тыс. лексических единиц.
Новейший “Большой академический словарь русского языка”, первый том которого выпущен в 2005 году петербургским Институтом лингвистических исследований РАН, рассчитан на 20 томов, долгие годы подготовки и издания. В него предполагается включить всего 150 тысяч слов — и это с учетом всего того, что принесли в язык послесоветские годы.

При этом следует признать, что в словарях русского языка огромное число “дутых” единиц — суффиксальных образований скорее словоизменительного, чем словообразовательного порядка. Как ни горько в этом признаться, представление о лексическом богатстве русского языка во многом основано на уменьшительных суффиксах, которые утраивают, а часто даже и упятеряют количество существительных, официально числимых в словарях.

К примеру, в Большом Академическом (семнадцатитомном) словаре [3] слово “сирота” считается пять раз:
“сирота”, “сиротка”, “сиротина”, “сиротинка”, “сиротинушка”.
“Волос” считается пять раз:
“волос”, “волосик”, “волосинка”, “волосок”, “волосочек”.
А ведь есть еще увеличительные формы (“волосище”), которые тоже считаются как отдельные слова. “Пень”, “пенек”, “пенечек”, “пнище” — вот и еще 4 слова набежало.
Наряду с названием гриба “груздь” отдельно считаются и “груздик”, и “груздочек”, и “груздище”, — вон сколько в языке окажется названий только грибов, если помножить их на четыре (включая две уменьшительные и увеличительную формы)!
“Сапог”, “сапожок”, “сапожище”. “Сапожник”, “сапожничек”, “сапожнище” (оказывается, есть и такое отдельное слово — о преогромном сапожнике)...

Одних только слов женского рода с суффиксом “очк” — 560: “горжеточка, кокардочка, куропаточка, присвисточка, флейточка...” [4] Можно ли “горжеточку” или “кокардочку” считать самостоятельными словами, если ничего нового в лексическое значение слов “горжетка” и “кокарда” они не привносят? 271 слово женского рода с суффиксом “ушк”: “перинушка, племяннушка, былинушка...” Еще 316 слов — существительные мужского рода на “ечек”, “ичек” и “очек”: “опоечек, пеклеванничек, подкрапивничек, подпечек, подпушек, приступочек, утиральничек, чирушек, чирышек...” Это что, самостоятельные слова, наряду с почти вышедшими из употребления “опоек”, “пеклеванник”, “утиральник”...? “Писаречек” и “туесочек” считаются как самостоятельные слова, наряду с “писарь” и “писарек”, “туес” и “туесок”. Но ведь понятно, что настоящее слово в каждом из этих рядов только одно, например, “писарь”, а “писарек” и тем более “писаречек” — это его уменьшительные формы, по лексическому значению совершенно идентичные.

Заметим, что В. Даль, при всей своей неуемной собирательской жадности к русскому слову, не включал в свой Словарь уменьшительные и увеличительные формы как самостоятельные лексические единицы, иначе пришлось бы считать, что в его Словаре не 200 тыс., а более 600 тыс. слов. “Увеличительные и уменьшительные, которыми бесконечно обилен язык наш до того, что они есть не только у прилагательных и наречий, но даже у глаголов (не надо плаканьки; спатоньки, питочки хочешь?), также причастия страд., не ставлю я отдельно без особых причин...” [5]

Будем исходить из того, что существительные составляют 44,2% всех лексических единиц в русском языке. [6] Следовательно, примерно 54 тыс. существительных, представленных в семнадцатитомном Большом Академическом словаре (объемом 120 480 слов), нужно сократить по крайней мере втрое (если не вчетверо), чтобы представить реальный лексический запас этой важнейшей части речи.
Остается всего примерно 18—20 тыс. существительных, если не включать в подсчет их суффиксальных уменьшительно-увеличительных вариаций, по сути не меняющих лексического значения слова.

В словарном учете глаголов действовала своя система приписок: один и тот же глагол проходил, как правило, четырежды: в совершенном и несовершенном виде и в возвратной и невозвратной форме, хотя, как известно, это регулярные формы грамматического изменения глаголов.
Например, даются отдельными словарными статьями и считаются как отдельные слова: “напечатлеть”, “напечатлеться”, “напечатлевать” и “напечатлеваться”. Значит, из примерно 33 тыс. глаголов, представленных в Большом Академическом словаре (глаголы образуют чуть более четверти лексического запаса русского языка, 27,4%), только одна четверть, примерно 8 тыс., представляют собой действительно отдельные слова, а остальные — это их видовые и возвратные формы.
Получается, что около 72% лексики русского языка (все глаголы и существительные) — это всего лишь порядка 25—30 тыс. слов, и, значит, весь лексический запас, если считать его по словам, а не по словоформам (по головам скота, а не по рогам и копытам), — около 40 тысяч слов.

Приходится заключить, что наряду с экономическими, демографическими, статистическими и прочими приписками в России ХХ века сложилась и система лексикографических приписок.
Пользуясь размытостью границы между словообразованием и словоизменением в русском языке, а точнее, целенаправленно размывая эту границу, “официальная” лексикография с самыми добрыми и патриотическими намерениями систематически завышала словарный фонд языка путем включения словоформ в число самостоятельных лексических единиц. Отбросив эти приписки, из 120 тысяч слов, числимых в Большом Академическом словаре, получаем всего около 40 тысяч.
Для языка многомиллионного народа, занимающего седьмую часть земной суши, живущего большой исторической жизнью и воздействующего на судьбы человечества, это удручающе мало.

С русским языком происходит примерно то же, что с населением. Население России более чем вдвое меньше того, каким должно было стать к концу ХХ века по демографическим подсчетам его начала. И дело не только в убыли населения, но и в недороде. 60 или 70 миллионов погибли в результате исторических экспериментов и катастроф, но еще больше тех, что могли, демографически должны были родиться — и не родились, не приняла их социальная среда из тех генетических глубин, откуда они рвались к рождению. Вот так и в русском языке: мало того, что убыль, но еще и недород.

2. Варваризация и латинизация

Как же лексически обновляется русский язык в последнее время? В поисках ответа на этот вопрос я набрел на gramota.ru, один из главных языковых порталов рунета, финансово поддерживаемый Министерством печати. Множество рубрик и словарей, в том числе неологизмов (http://www.ets.ru/livelang/rus.htm). Адрес впечатляет: livelang — живой язык. Какая же младая роща там разрослась из древних отческих корней?

Новые слова расположены по неделям, от 38-й до 54-й, причем время отсчета не указано: то ли от сотворения мира, то ли от начала кириллицы. Ниже 38-й недели идет окошко словарного поиска на тему “Русский мат”, вероятно, как главного источника новейших словообразований. Вообще в постсоветское время обновление словарного состава русского языка происходит в основном за счет двух источников: (1) заимствования из английского языка и (2) наезд на язык уголовно-бандитской лексики и фразеологии, жаргонных и просторечных низов языка, которые въехали в публицистику, журналистику, литературу, сделав себе такую же “златоустую” карьеру, как и их златозубые носители.

Заглянем под рубрику “Новые слова и значения”. Самая свежая неделя — 54-я, вот какие новые слова она внесла в сокровищницу русского языка (привожу список полностью): аумсинриковец (член секты “Аум Синрикё”); президентство; рельсовый автобус, РА (гибрид автобуса и железнодорожного вагона); гипермаркет (торговый комплекс); паркинг (место для парковки автомашин); мультиплекс (многозальный кинотеатр).

53-я неделя полууголовный (“полууголовного вида подростки”); паркометр (счетчик времени); паркомат (автомат для уплаты за парковку).

Самая насыщенная — 47-я неделя. Там есть несколько живых разговорных слов — “засветиться”, “беспредел”, но новыми их назвать никак нельзя. А среди собственно новых преобладают варваризмы: “авизовка”, “армрестлинг”, “бодибилдинг”, “венчурный”, “девиант”, “деградант” и т.п.

“Варваризм” — иностранное заимствование в языке (от греч. и латин. barbarus — чужеземец). Тенденция к варваризации лексического состава русского языка, загромождению его иноязычными элементами, прослеживается уже не одно десятилетие. В течение пятнадцати лет, с 1971 г. до 1986 г., выходила серия словарей “Новое в русском языке” под редакцией Н.З. Котеловой. Задача серии, по ее словам, — “с возможной объективностью и максимальной полнотой... показать поток стихийной языковой жизни, продемонстрировать факты рождения, изменения или вхождения в язык слов во всем их многообразии”. [8]

Что же приносил “поток стихийной языковой жизни”? Вот улов 1981 года — из примерно 3000 неологизмов, зафиксированных в том году, приведу несколько самых характерных, по частям речи:

теплоход-контейнеровоз, автомат-пакетировщик, тупорылость, многогеройность, небанальность, разукомплектовка, конгрессменчик, клептоманчик, штурманенок, супергрузовик, полумиллионник (о турбине), псевдопаралич, антирейганизм аэрофотометрический, нонконформистский, антисывороточный, кубатуристый, шевелюристый, послесадатовский

В подавляющем большинстве эти “новые слова” поражают своей неживостью, механичностью, отсутствием малейшей языковой фантазии и творческой новизны. По своему значению они маргинальны, а по образованию — автоматичны. Ни одно не представляет движения мысли, какого-то нового образа или понятия. Слова типа “сверхгрузовик”, “сверхмашина”, “сверхбульдозер”, “конгрессменчик”, “шоуменчик”, “клептоманчик”, “дискжокейчик”, “по-мансийски”, “по-фрязински”, “по-урюпински” можно производить тысячами, радостно рапортуя о том, что лексическое богатство языка неуклонно возрастает.
“Неологизмы” вроде “автомат-пакетировщик” могут быть нужны и полезны, как нужны специалистам химические термины, типа “бензолгексахлорид”. Но если всю почву русского языка залить под этот железобетон, на ней ничего живого уже не пробьется. Между тем в течение многих десятилетий корни русского языка, число которых не так уж и велико, 4400 [9], закатывались под тяжелые пласты механических комбинаций, в основном из заимствованных слов и морфем.

А вот более объемистый том — “Новые слова и значения” уже по материалам всего “замечательного десятилетия” 1980-х [10], когда все в России воспрянуло, зашевелилось, стало обновляться, — а язык? Здесь встречаются живые слова: “соразвитие”, “распредметить”, “тягомотина”, “добротворчество”, “дурновкусие”, “запретитель”, “новодел”, “новостной”, “безбытный”, “бардачок” (полочка в автомобиле), “колыхать” (волновать), “накачанный” (о мускулатуре), “захлопать” (оратора); пропущенные ранее в словарях разговорные идиомы — “ложиться на дно”, “методом тыка”, “уехать за бугор” и т.п. Но резко преобладают слова, которые можно назвать “членистоногими” или, по созвучию, “членистологиями”, поскольку они механически составляются из готовых частей и не приобретают никакого дополнительного смысла. Вот несколько моделей, каждую из которых можно иллюстрировать десятками примеров:

турецко-кипрский, мароккано-израильский, ливийско-чадский

сорокадвухлетний, сорокатрехлетний, девяностооднолетний

девятисерийный, девятимиллионный, десятисерийный

неколхозный, некомсомольский, некапитанский

Среди неологизмов-членистологий преобладают сложные слова, механически составленные из двух основ (включая имена числительные), и слова с приставками (“не”, “анти”, “супер”), которые тоже механически добавляют к значению слова значение приставки. Такие неологизмы можно образовывать десятками тысяч, даже не задумываясь о смысле производимых сочетаний. Из 6100 слов, вошедших в это издание, порядка 70%, т.е. около 4200, по моим подсчетам, являются заимствованиями, а из оставшихся 1900 примерно 70% — это старые слова, приобретшие новые значения. Собственно новых образований из исконных русских корней наберется не более 600—700, и это за целое десятилетие! Да и многие из них — это либо ранее не учтенные родственные слова из других частей речи (“зашоренность” — существительное от “зашоренный”, “лебедино” — наречие от “лебединый” и т.п.), либо старые разговорные слова, такие как “ё-моё”, “халява” или “граммулечка”, впервые удостоенные включения в словарь.

И над всем этим, конечно, царят “латинизмы”, прежде всего англицизмы.
Из 3000 неологизмов, которыми в 1981 года пополнился русский язык, примерно 80% — иноязычного происхождения.
Соотношение иноязычных и исконных слов стремительно меняется в пользу заимствований, и не исключено, что в скором времени они будут количественно преобладать в русском языке. Словари иностранных слов почти сравняются в объеме с толковыми словарями русского языка.
Тогда и возникнет вопрос, какой алфавит более естествен для языка, в котором подавляющее большинство слов живут, растут, раскрывают свой корневой смысл именно на латинице. Несомненно, Пушкина или Толстого передавать латынью было бы варварством, а вот текст, состоящий в основном из “латинообразных” слов, наскоро сшитых русскими предлогами и союзами, — возможно, такой текст более осмысленно будет выглядеть на латинице, т.е. в исконном виде основной массы своих лексических единиц.

Приведу в пример недавно прочитанную где-то фразу. Судите сами, как она лучше читается.

бодибилдинг — бизнес не эксклюзивно для стрэйт мен

bodybuilding — business ne exclusively dlia straight men

Oдно из возможных решений — сочетание латиницы и кириллицы для написания соответствующих слов. Даже в официальном языке телевизионных программ, не говоря уж об авторских причудах электронной переписки, такой “макаронический” алфавит уже вовсю используется. Вот какие названия носят передачи каналов MTV-Россия и Муз ТВ: Shit-Парад, Поп-Kult, Shэйker, MузGeo...

3. Знакотворчество

Язык — это не инертная масса слов и правил, а энергия, “вулкан”, который все время выбрасывает новые слова, выражения, смыслы, обороты речи. Бывают эпохи, когда язык находится в разгоряченном, расплавленном состоянии, это самая счастливая пора для языкотворчества. Во всем мире быстро растут новые отрасли техники, виды работы и досуга, рыночно-товарные реальности, обеспечение которых требует не меньше лингвистических, знаковых инвестиций, чем материальных и финансовых.
“Если имена неправильны, — отвечает Учитель на вопрос Цзы-лу, — то слова не имеют под собой оснований. Если слова не имеют под собой оснований, то дела не могут осуществляться” (Конфуций).

Есть три вида деятельности в области знаков и слов: знакосочетательная, знакоописательная и знакосозидательная.
Подавляющее большинство всех текстов, всего написанного и сказанного относятся к первому виду.
Грамматики, словари, лингвистические исследования и учебники, где описываются слова и законы их сочетания, принадлежат уже ко второму виду знаковой деятельности, описательному; это уже не язык первого, объектного уровня, а то, что называют метаязыком, язык второго порядка.
Третий вид — самый редкий: это не употребление и не описание знаков, уже существующих в языке, а введение в него новых знаков: неология, знакотворчество, семиурги€€я.
К семиургии относятся многие элементы словаря В. Даля (по подсчету лингвистов, 14 тысяч слов, т.е. 7% состава его Словаря, образована им самим).

М.В. Ломоносов ввел такие слова, как “маятник, насос, притяжение, созвездие, рудник, чертеж”;
Н.М. Карамзин — “промышленность, влюбленность, рассеянность, трогательный, будущность, общественность, человечность, общеполезный, достижимый, усовершенствовать.”
От А. Шишкова пришли слова “баснословие” и “лицедей”,
от Ф. Достоевского — “стушеваться”,
от И. Тургенева — “нигилизм”,
от К. Брюллова — “отсебятина”,
от В. Хлебникова — “ладомир”,
т А. Крученых — “заумь”, “заумный”, от И. Северянина — “бездарь”,
от В. Набокова — “нимфетка”,
от А. Солженицына — “образованщина”...

4. От идеологии — к творческой филологии

Знакотворчество и словотворчество — это не просто создание новых знаков и слов. С каждым новым словом появляется и новый смысл, и возможность нового понимания и действия. Мы чувствуем и действуем по значению слов. Мы спрашиваем себя: “Любовь это или не любовь? В греческом языке было около десятка слов, обозначавших разные типы и оттенки любви, некоторыми мы пользуемся и поныне (“эрос”, “мания”, “филия”, “агапэ”). А в русском (да и во многих других европейских языках) — на все только “любовь”: и к родине, и к мороженому, и к женщине...

Вспомним, какое колоссальное воздействие оказал советский идеологический язык на жизнь нашего общества и всего мира. Казалось бы, всего-навсего пустые сотрясения воздуха, но по ним строились гиганты социндустрии, коммунальные хозяйства и квартиры, система сыска и наказания, пятилетние планы, будни и праздники, трудовая дисциплина, нравы партийной и производственной среды... Излишне говорить о роли слов в ту эпоху — но ведь это было не завышением роли слова, а скорее, занижением самих слов, которые сводились к заклинаниям-идеологемам, с убитым корнем и смыслом, который не подлежал пониманию и обсуждению, а только исполнению. В постсоветском обществе на место идеологем должно прийти вольное корнесловие, которое может предоставить простор для смыслополагания в действиях. Культура отчаянно нуждается в словах с ясными корнями и множественными производными, чтобы она могла понимать себя — и в то же время усложняться, утончаться, ветвить свои смыслы от живых корней во всех направлениях. XXI век этой своей потребностью словотворчества перекликается с авангардом начала XX века, с А. Белым и В. Хлебниковым.

Если теоретическое языкознание можно уподобить ботанике, изучающей жизнь растений, то практическую лингвистику, языководство уместно сравнить с лесоводством и садоводством, возделкой языковой почвы и выращиванием новых древесных пород. В сущности, языкотворчество, творческая филология — это единственная идеология нашего времени, которая обеспечивает смысл существованию народа и взаимосвязь прошлого и будущего. Язык — единственное, что питает сознание всеобщими смыслами и делает сограждан понятными друг другу. Не то, что говорится на этом языке, но сам язык. Не тексты и даже не предложения, а слова и морфемы.

* * *

К сожалению, изнутри самого языка невозможно оценить степень его богатства. Нам, говорящим по-русски, кажется, что все наши потребности выражения этот язык вполне удовлетворяет — но это лишь потому, что сами потребности формируются языком, мы чувствуем и мыслим под наличный словарь.
Обитатели Флатландии тоже ведь чувствуют себя пространственно полноценными в своих двух измерениях. Загипнотизированные изречениями Ломоносова и Тургенева о величии и могуществе русского языка, мы почиваем на лаврах XIX века, предпочитая не замечать, как скукоживается наш язык на лингвистической карте XXI века, впадая в провинциальную зависимость и подражательство и все более скудея средствами самовыражения.

Неужели для обозначения каждодневной деятельности миллионов образованных людей, посылающих электронную почту, в русском языке не нашлось более удобного выражения, чем дурацкое, лингвистически унизительное “посылать по мылу” — искаженное до бессмыслицы звукоподражание английскому e-mail?
Почему русскому слову “исследовать” соответствуют по крайней мере четыре английских (investigate, examine, research, explore), a слову “вина” — три (fault, guilt, blame), и как по-русски передать существенную разницу их значений? Как проделать тонкую и общественно необходимую работу мысли, сказавшуюся в лексической разбивке этих слов.
Два языка — как два решета с разным размером ячеек. Английский — мелкое сито, он все на себе держит, различает тончайшие оттенки. Вот хотя бы слово “оттенок”: по-английски это и shade, и tint, и hue, и touch.
Сознание, которое уже подготовлено языком к разграничению определенных понятий, начинает с более высокого уровня концептуальной деятельности, чем сознание, где они слились в одном слове.
Конечно, есть и такие тематические зоны, где русский язык проводит больше разграничений, чем английский (truth — правда, истина; blue — синий, голубой), но, как правило, соотношение обратное. И в самом деле, можно ли сравнивать: 750 тысяч слов — и 150 тысяч (а если без лексикографических приписок, то всего лишь 40—50)!

Не по этой ли причине никак не удается составить удобный в пользовании тезаурус русского языка, подобный англоязычному Тезаурусу Роже (Roget), существующему во множестве версий (полные, сокращенные, университетские, школьные, для офиса, для дома...)? Для тезауруса, разбивающего словарный запас языка на множество тематических категорий и рубрик, существенно, чтобы одна идея выражалась рядом близких по смыслу, семантически или ассоциативно связанных слов.
В русском языке просто не набирается такого числа слов, чтобы образовывать эти ряды; на каждую тему или идею (с редкими исключениями) приходится одно-два-три слова.
\ Вот о чем нужно бить тревогу: насколько русский язык в нынешнем своем состоянии позволяет производить работу мысли, необходимую для полноценного включения в ноосферу XXI века, для концептуального воздействия на умы и информативного взаимодействия с другими языками.

Примечания

1. Столько слов содержит Обратный словарь русского языка. М., Советская энциклопедия, 1974, в котором полностью отражен состав основных словарей советского времени, включая Большой Академический (семнадцатитомный), Малый Академический (4 тт.) и Словари под редакцией Д. Ушакова (4 тт.) и С. Ожегова.

2. David Crystal. The Cambridge Encyclopedia of the English Language. Camridge, New York, 1996, p. 119.

3. Словарь современного русского литературного языка, М.: изд. Академии наук СССР, Институт русского языка, тт. 1—17, 1950—1965. В Словаре — 120 480 слов.

4. Эти и нижеследующие данные приводятся по изд. Обратный словарь русского языка. М.: Советская энциклопедия, 1974.

5. Вл. Даль. О русском словаре. Толковый словарь живого великорусского языка, М.: Олма-Пресс, 2002, т. 1, с. 31.

6. Данные о количественном соотношении разных частей речи в русском языке приводятся по изд. Частотный словарь русского языка под ред. Л.Н. Засориной. М.: Русский язык, 1977, с. 933, табл. 7.

7. Русский словарь языкового расширения. Составил А.И. Солженицын. М.: Наука, 1990, с. 3.

8. Новое в русской лексике. Словарные материалы-81, под ред. Н.З. Котеловой. М., 1986, с. 5.

9. А.И. Кузнецова, Т.Ф. Ефремова. Словарь морфем русского языка. М.: Русский язык, 1986, с. 16.

10. Новые слова и значения. Словарь-справочник по материалам прессы и литературы 80-х годов, под ред. Е.А. Левашова. СПб., Дмитрий Буланин, 1997. Давно обещанное издание по материалам 1990-х гг. так и не вышло в свет.

11. В. Хлебников. Наша основа, в его кн. Творения. М.: Советский писатель, 1986, с. 627.

12. Роман Якобсон. Лингвистика в ее отношении к другим наукам, в его кн. Избранные работы. М.: Прогресс, 1985, с. 395. Н.А. Бернштейн цит. по его кн. Очерки по физиологии движений и физиологии активности М., 1966, с. 334.

13. Андрей Белый. Магия слов (1910), в его кн. Символизм как миропонимание. М.: Республика, 1994, сс. 133, 135, 137.

14. Первый опыт проективного словаря на русском языке, как отдельное книжное издание, вышел в ноябре 2003 г.: Проективный философский словарь. Новые термины и понятия. Предисл. М.Н. Эпштейна, послеслов. Г.Л. Тульчинского. СПб: Алетейя, 2003, 512 сс. (в словаре 165 статей 11 авторов, в том числе 90 статей моих).

15. Подробнее о словотворчестве и о жанре однословия см. М.Н. Эпштейн. “Слово как произведение. О жанре однословия” и “Путь русского слова. Анализ и синтез в словотворчестве”, в его кн. Знак пробела: О будущем гуманитарных наук, М.: Новое литературное обозрение, 2004, сс. 254—368.

Полностью здесь: - Русский язык в свете творческой филологии разыскания

Автор:
Михаил Наумович Эпштейн — филолог, философ, культуролог, эссеист. С 1990 г. профессор теории культуры, русской и сравнительной литературы университета Эмори (Атланта, США). Член Союза писателей (с 1978 г.), Пен-клуба и Академии российской современной словесности. Автор 16 книг и около 500 статей и эссе, переведенных на 14 иностранных языков, в том числе “Философия возможного” (СПб, 2001), “Знак пробела. О будущем гуманитарных наук” (М., 2004), “Постмодерн в русской литературе” (М., 2005), “Все эссе”, в 2 тт. (Екатеринбург, 2005). Автор сетевых проектов “ИнтеЛнет”, “Книга книг”, “Дар слова. Проективный словарь русского языка” и “Веер будущностей. Техно-гуманитарный вестник”. Лауреат премий Андрея Белого (СПб., 1991) и “Liberty” (Нью-Йорк, 2000) за вклад в российско-американскую культуру.

Flat | Top-Level Comments Only

From:

Доброго ранку! Ми з України...

Сколько слов осталось в русском языке?

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags